Городецкий Г. «Канун войны: Сталин и дело Гесса»

(«Вопросы истории». 1992. 11. С. 161-169.)

 Полет Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера, с миссией мира в Англию 10 мая 1941 г. остается одним из самых причудливых эпизодов второй мировой войны. То постоянное внимание, которое уделял Гессу в течение войны Сталин, ставило в тупик наблюдателей, считавших это капризом. Но если рассматривать это событие в более широких политических и стратегических рамках, то оно по-иному освещает просчеты Советского Союза в оценке британских и германских намерений накануне 22 июня 1941 года.

Историки, рассматривавшие вопросы германо-советского сотрудничества в 1933-1941 гг., не учитывали другого важного фактора — страха Сталина перед заключением сепаратного англо-германского мирного договора. Между тем этот страх постоянно присутствовал в советской внешней политике еще со времени гражданской войны. События, которые не имели непосредственного отношения к СССР, такие, как Локарнский договор 1925 г., вступление Германии в Лигу наций на следующий год и Мюнхенская конференция, интерпретировались лишь как шаги к тому, что Германия и Великобритания могут сблизиться и соединиться в походе против СССР. Во время «странной войны», зимой 1939-1940 гг., перспектива сепаратного мира, который мог остановить германскую военную машину, продвигающуюся на восток, заставила русских предпринять некоторые усилия в качестве посредника для прекращения войны. В то же время были приняты меры по созданию буферной зоны после неудачи обеспечить безопасность путем дипломатических переговоров в 30-х годах. Предполагалось, что пока Германия и Англия втянуты в военные действия, СССР сможет лучше подготовиться к войне1.

Ошибочность этого предположения впервые обнаружилась тогда, когда Польша была раздавлена прежде, чем Великобритания смогла вооружить свои экспедиционные войска. Еще более сокрушительной была молниеносная немецкая кампания во Франции. В своих мемуарах Хрущев живо описывает панику, которая охватила Сталина после известия о взятии Парижа: Сталин «разразился отборными ругательствами и сказал, что Гитлер теперь наверняка выбьет из нас мозги»2.

Сокрушительное поражение Франции подтолкнуло русских добиваться назначения британского посла в Москву. Они надеялись, что это будет истолковано как продолжающееся вовлечение Великобритании в войну3. В конце мая 1940 г. послом в Москве был назначен Стаффорд Криппс. Угроза сепаратного мира казалась особенно острой весной 1941 г., в свете немецкого вторжения на Балканы, тяжелых поражений, которые понесли британские войска в Греции и Северной Африке, усилившегося в Лондоне недовольства правительством. Еще большая тревога наблюдалась в Москве, когда германский посол граф Шуленбург, который должен был возобновить германо-советские переговоры, начатые Молотовым предыдущей осенью в Берлине, вернулся с пустыми руками после консультаций в Берлине.

Сталин, имевший обширную информацию о намерениях Германии и расстановке ее сил, в равной степени был осведомлен о слабости Красной Армии, серьезно покалеченной чистками 1937-1938 годов. Более того, хотя советская военная промышленность сделала значительные шаги в своем развитии, была несравнима с немецкой — Германия к тому времени контролировала большинство промышленных ресурсов Европы. К концу апреля, после падения Югославии и Греции, Сталин, должно быть, осознал острую необходимость в передышке, что вынуждало его на дальнейшие уступки Германии4.

Но это решение оказалось недолговременным в связи с неожиданным ухудшением англо-советских отношений, что возродило опасения Советского Союза о заключении сепаратного мира. Эти опасения усиливались той схемой отношений, которая существовала между СССР и Великобританией с момента начала войны. Пакт Риббентропа — Молотова поддерживал политическую концепцию, которая постоянно культивировалась в Форин оффис и которая исключала возможность сотрудничества с СССР на весь период войны. Великобритания даже была на грани войны с Советским Союзом во время «зимней войны» в Финляндии и в марте 1941 г, когда рассматривалась возможность бомбардировки нефтепромыслов на Кавказе5. Таким образом, в Лондоне вплоть до первой недели июня считали (и это противоречит последующим утверждениям Черчилля), что массированное сосредоточение немецких войск на востоке является лишь способом воздействия, чтобы обеспечить положительные результаты переговоров, которые (как думали в Великобритании) должны были начаться с СССР6.

Известное предупреждение Черчилля о намерениях Германии7, которое было передано Сталину 21 апреля, совпало с неофициальным обращением Криппса к Молотову. Криппс, который не был согласен с концепцией своего правительства, полагал, что единственный эффективный, хотя явно «щекотливый», способ привлечь русских на сторону Великобритании — сыграть на их страхе перед сепаратным миром. Как скоро показали события, в Форин оффис были правы, возражая против использования этого «обоюдоострого оружия, которое могло побудить Сталина еще более цепко держаться за политику умиротворения»8.

Не посоветовавшись с Лондоном, Криппс вручил Молотову длинный меморандум, в котором описывал трудности, стоящие перед русскими. За этим следовали уговоры и угрозы как последнее средство, чтобы вовлечь их в орбиту союзников. Если прочитать все это вместе с загадочным, кратким и любопытным предупреждением Черчилля, которое Криппс представил через несколько дней, то достигался обратный эффект и с серьезными последствиями — усиление подозрений с советской стороны, что Великобритания в отчаянии стремилась втянуть СССР в войну. Казалось, больше всего русских тревожило предупреждение Криппса: «Я уже говорил Вашему превосходительству, что если война продлится долго, то в Великобритании (и особенно в определенных кругах Великобритании) могло бы возникнуть искушение заключить соглашение об окончании войны на определенной основе, что недавно предполагалось в некоторых влиятельных сферах Германии, а именно — Западная Европа будет возвращена к своему прежнему положению, в то время как Германия будет беспрепятственно вести экспансию за свое «жизненное пространство» на востоке. Такое предложение могло бы также получить отклик в Соединенных Штатах Америки. В этой связи необходимо вспомнить, что целостность Советского Союза не является прямой заботой британского правительства, в отличие от поддержания целостности границ Франции и других западноевропейских стран»9.

Эти угрозы были достаточно зловещими, хотя возможно, с точки зрения Криппса, эффективными, поскольку они использовали тайный страх русских. После падения Франции они казались особенно обеспокоенными продолжающимся включением в кабинет министров Черчилля «людей Мюнхена», которые могли склонить весы в сторону мира с Германией. После разгрома британских войск в Греции и на Крите, который вызвал рост недовольства в Англии, Майский был проинструктирован о необходимости бдительного наблюдения за «мюнхенскими» элементами в правительстве10. Как он признался Беатрисе Вебб, он не исключал, что Великобритания потерпит поражение из-за «предательства правящего класса, нечто вроде Петена и его группы»11.

Эти опасения усиливал Криппс, который в некотором отчаянии убедил Галифакса, что Майского надо заставить поверить, что ответ Великобритании на мирные предложения Гитлера после поражения Франции будет зависеть от успеха переговоров между СССР и Великобританией12. Таким образом, советское правительство были поставлено в незавидное положение: оно было полно решимости наладить отношения с Великобританией и в то же время делало шаги навстречу Германии. Если проанализировать полет Гесса в свете изложенных событий, то мы поймем позицию Советского Союза в надвигающемся конфликте, Гесс помогал Гитлеру в составлении антибольшевистских разделов «Майн Кампф» и был известен своими контактами и симпатиями к Великобритании. Подозрительность русских, естественно, усилилась, когда британское правительство, застигнутое врасплох появлением Гесса, хранило молчание и не заботилось о том, как это может быть воспринято в Москве13. Немцы первые заговорили об этом вечером 12 мая. Только после этого Черчилль подтвердил новости в парламенте, обещая впоследствии дать полный отчет о «полете очень высокопоставленного и важного нацистского лидера». Публика осталась в нетерпеливом ожидании новостей, которые так никогда и не появились, Форин оффис убедило Черчилля, что было бы лучше оставить Германию в неведении и добиться побольше от Гесса «притворными переговорами и избегая создавать из него героя»14.

Отсутствие информации возбудило в Москве дикие предположения и подозрения, Хрущев вспоминал, что он сказал Сталину: «Я думаю, что Гесс действительно прибыл с секретной миссией от Гитлера для ведения переговоров с Англией о прекращении войны на Западе, чтобы развязать Гитлеру руки для натиска на восток». Сталин выслушал меня и затем сказал: «Да, это так, Вы понимаете правильно». Когда Майский, ошеломленный, бросился в Форин оффис за информацией, он встретил Р. А. Батдера, заместителя министра, который выполняя правительственный запрет, был «скрытен» и отказался предоставить какую-либо информацию15. Майский интерпретировал это молчание как знак того, что Кабинет действительно серьезно рассматривал предложение о мире. Наличие лишь искаженной информации и первоначальные восторженные сообщения в прессе вместе с сообщениями, что герцог Гамильтон намерен поддерживать постоянный контакт с Гессом, а лорд Саймон и Ивен Киркпатрик, бывший советник британского посольства в Берлине, ведут переговоры с посланником Гитлера — все это подкрепило выводы Майского16.

Казалось, что импровизированное предупреждение Криппса внезапно обрело реальность. Во время дружеского обеда у Веббов 23 мая Майский пожаловался на длинный меморандум Криппса, который вызвал раздражение его правительства. Затем он продолжал говорить о войне, пытаясь выявить их реакцию на идеи Криппса, которые его явно беспокоили: «Будет ли Англия держаться, не выступит ли значительная часть правящего класса за мир путем переговоров с Гитлером? Он сообщил то, что, как он полагал, было правдой о деле Гесса. Гесс совершенно откровенно говорил о цели своей миссии, хотя и отказался подтвердить, что это было совершено с согласия Гитлера. Он хотел убедить британское правительство уступить; Великобритания и союзники будут разбиты в войне за господство в Европе, хотя эта война и обессилит Германию. Германия должна остаться доминирующей силой в Европе, Великобритания должна сохранить империю, за исключением нескольких незначительных потерь в Африке. Затем Германия и Великобритания смогли бы остановить распространение большевизма»17.

После этого Майский пришел к ошибочному мнению и телеграфировал в Москву: «Борьба началась за кулисами британской политики». Черчилль, Иден, Бевин и все министры лейбористской партии в общем сразу же недвусмысленно высказались против любых переговоров». Но среди министров находились такие люди, как Саймон, которые, поддерживаемые бывшими «клайвденцами» считали, что правительству следует использовать такую неожиданную возможность прозондировать Гитлера о вероятных условиях мирного договора»18. Впечатление Майского было не единственным доказательством того, что может означать миссия Гесса и меморандум Криппса. Советские разведывательные источники подтверждали этот вывод, Рихард Зорге, знаменитый советский агент в Японии, сообщал, что полет Гесса был последней попыткой, санкционированной Гитлером, для ведения переговоров о мире19. Из посольства в Берлине В. М. Бережков сообщал, что при посещении Вильгельмштрассе в начале мая он был невероятно удивлен, заметив среди литературы в комнате ожидания довоенные памфлеты, озаглавленные «Германо-британская дружба». Естественно, обеспокоенные русские, как и Криппс, должны были ожидать заявления Черчилля с нетерпением, но тщетно.

Криппс постоянно информировал Форин оффис о том интересе, который проявляли русские к Гессу. Тем не менее он ошибочно предположил, что его угрозы Молотову «были по всей видимости проигнорированы». Но, сознавая всю взрывоопасную силу дела Гесса, он предложил использовать полученную информацию против русских — либо усилить их страх перед сепаратным миром, либо успокоить их.

«Инцидент с Гессом, несомненно, заинтриговал Советское правительство столь же сильно, как и другие, и, вероятно, возбудил прежние страхи о заключении мирной сделки за их счет. Я, конечно, не осведомлен, до какой степени Гесс готов к переговорам, если готов вообще. Но предположив, что он действительно готов, я очень надеюсь, что вы срочно рассмотрите возможность, как использовать его откровенность, чтобы укрепить советское сопротивление давлению Германии либо а) усилив их страх перед перспективой остаться одним и расхлебывать всю эту заварушку, либо б) подталкивая их к мысли, что заварушка будет не такой страшной, если ее встретить сейчас и в компании, или лучше всего оба варианта»20. В следующей телеграмме он продолжал объяснять, что при правильном подходе к делу «эта информация могла бы удержать русских от догадок и убедить их, что сейчас у них есть, за что держаться, но возможно позже ничто их не удержит».

Таким образом, опасения советской стороны, без сомнения, усилились в начале июня, когда было принято решение Форин оффис «использовать Гесса в своих интересах, распространяя ложную информацию». «Мы передали через тайные каналы связи, что полет Гесса — свидетельство растущего раскола из-за политики Гитлера по сотрудничеству с Советским Союзом, и что в случае давления он настоит на заключении краткосрочных выгодных сделок, зная при этом, что будет вынужден их отбросить и нарушить любые обещания, какие могли быть сделаны Советскому Союзу, поэтому в конце концов их положение окажется хуже, чем вначале. Они потеряют потенциальных друзей, и сделают жизненно важные уступки, и будут оставлены одни перед Германией, в ослабленном состоянии»21.

Эта дезинформация совпала с внезапным вызовом Криппса в Лондон в начале июня для консультаций. Его отъезд сопровождался эвакуацией служащих посольства и их семей на фоне растущих слухов о немедленном столкновении. Пытаясь последний раз удержать русских от уступок якобы имеющимся немецким требованиям, Криппс заявил в неофициальной форме Вышинскому, заместителю министра иностранных дел, что хотя он и вызван для консультаций, но может не вернуться в Москву. Его заявление вызвало «значительное удивление» в Москве. Более того, как бы подтверждая его намерения, жена Криппса вернулась вместе с ним в Лондон, в то время как дочь была эвакуирована в Тегеран22. В Форин оффис было отмечено, что известие об отъезде Криппса «было подхвачено почти всеми агентствами новостей 6 июня. Известие вызвало сенсацию среди журналистов всех национальностей в Лондоне, и причины этой поездки назывались самые невероятные. Существовала общая тенденция «говорить об ухудшении англо-русских отношений»23.

Вскоре после этого Майский узнал, что Саймон, поборник «умиротворения», получил задание дать дезинформацию24. При тех подозрениях, которые преобладали в Москве, отзыв Криппса вместе с дезинформацией, распространенной Форин оффис о характере его поездки, казалось, подкрепили гипотезу о том, что за кулисами была действительно выработана какая-то договоренность, дающая Гитлеру свободу действий на востоке. Таким же тревожным было косвенное свидетельство, что на Черчилля и Идена было оказано давление со стороны США с тем, чтобы принести СССР в жертву в обмен на мирные предложения.

Почти в тот же день, когда Криппс покинул Москву, Джон Вайнант, недавно назначенный американский посол в Лондоне, отбыл в Вашингтон для консультаций. Его отъезд вновь оживил распространенные в прессе предположения, которым дало толчок дело Гесса, что обсуждается вопрос о сепаратном мире25. Эти слухи, полученные из таких авторитетных источников, как бывший президент Герберт Гувер, продолжали распространяться в результате молчания, которое хранили британцы. Русские забеспокоились, что приезд Вайнанта в Вашингтон предвещает ухудшение американо-советских отношений. К 10 июня двум советским помощникам военного атташе было приказано покинуть Соединенные Штаты26. Наконец, в своей гипотезе об англо-американских переговорах советская сторона рассматривала и такой вариант, что Великобритания может дать понять немцам, что хочет сохранить нейтралитет, когда начнется война с Советским Союзом. Более того, немцев можно было бы спровоцировать и отвлечь на восток, если бы они заподозрили, что отзыв Криппса связан с консультациями о возможном англо-советском сближении на фоне постоянных слухов о неминуемой войне. Еще было свежо воспоминание о наказании, примененном к Югославии за ее обращение к СССР27.

Именно в этом контексте следует оценить знаменитое тассовское коммюнике от 13 июня, в котором отрицались слухи о приближающейся войне. В своих мемуарах Майский остановился особенно подробно на собственных предупреждениях Сталину. Он намеренно обманывает читателей, уверяя, что 10 июня он передал в Москву «срочную шифрованную телеграмму» со специальными данными разведки, которыми его снабдил А. Кадоган, заместитель министра иностранных дел, о намерениях немцев. Впоследствии Майский писал о «чрезвычайном изумлении», с которым он прочел коммюнике ТАСС.

Три раза в мемуарах, которые в остальном довольно приглаженно описывают этот бурный период, Майский подводит читателя к выводу, что «указание на Великобританию, с которого начиналось это тассовское коммюнике, не оставляло места для сомнений, что это был ответ на предупреждение Кадогана»28. Доказательством очевидной противоречивости версии Майского служит факт, что важная встреча с Кадоганом, во время которой он получил детальное свидетельство о концентрации сил немцев, произошла не 10 июня, как он утверждает, а скорее 15 июня, после публикации коммюнике. Откровенная дезинформация Майского связана с его попыткой свалить всю вину за неверную оценку ситуации накануне войны на Сталина. Если же учитывать его оценку британской внутренней обстановки, то Майский, без сомнения, за многое должен был бы ответить. Ссылки, которые обрамляют коммюнике и его чрезвычайно осторожный выбор слов, могут служить подтверждением этого искажения. «Указание на Великобританию», которое должно было озадачить Майского, звучало так: «Даже до приезда Криппса в Лондон и особенно после того, как он туда приехал (курсив мой. — Г. Г.), появлялось все больше и больше слухов о «скорой войне» между Советским Союзом и Германией… Это все не больше, чем неуклюжая пропаганда тех сил, которые заинтересованы в расширении войны».

Криппс добрался до Лондона лишь ночью 11 июня, и коммюнике ссылалось на заголовки в британской прессе от 12 июня, которые указывали, что «некоторое обострение германо-советских отношений было заметным»29. Под заголовком «Сэр С. Криппс возвращается; Возможные переговоры с Россией; Надежда на лучшие отношения» «The Sunday Times», например, отмечала, что Россия стремится к улучшению отношений с Великобританией, чтобы воспрепятствовать агрессии Германии30. Только Майский мог дать информацию и оценить высказывания британской прессы. Действительно, в беседах с корреспондентом «The Times» по внешней политике вечером 12 июня Майский горько сожалел о том, что было, как он полагал, «трюком Форин оффис во всех газетах вчера утром… Такая официальная кампания. .. должна оказать наихудший возможный эффект на Москву»31.

На следующий день, все еще до выпуска официального опровержения, Майский выразил Идену свою озабоченность тем «типом публикаций», которые вряд ли его правительство воспримет как независимое мнение32. Как ни странно, в этом предположении было зерно правды. Криппсу и, возможно, Идену не было известно, что пресса получила инструктаж по этому вопросу из Форин оффис33. Можно лишь догадываться о мотивах, но Кадоган еще продолжал надеяться, о чем он и пишет в своем дневнике, что русские не подпишут договора во время предполагаемых переговоров с немцами, «так как я страшно хочу увидеть, как Германия будет тратить там свои силы»34.

Несмотря на декларативный характер, официальное опровержение было предназначено прежде всего для немцев. Надеялись получить реакцию Германии на советское признание, что они осведомлены о концентрации немецких войск. Также важна была попытка не дать Германии неверно истолковать отзыв Криппса как признак того, что ведутся переговоры, на что намекала британская пресса. Действительно, русские очень быстро пожаловались, что официальному опровержению не придали значительного внимания в британской прессе, подразумевая под этим определенное правительственное вмешательство35. Майский явно примирился с теми действиями, которые обдумывали в Москве и которые основывались на его сообщениях. Ничто не говорит о том, что до 15 июня он расходился с Москвой в оценке расположения немецких войск36.

Предчувствие Майского, что Великобритания отчаянно стремилась втянуть СССР в войну, казалось, подтвердила его беседа с Иденом 13 июня, после возвращения Криппса, в день, когда было опубликовано коммюнике. Майский совершенно определенно «не выказал никакой личной реакции» и отверг предупреждение Идена, общее по своему характеру, о развертывании сил немцев. Он «был уверен, что [Англия] преувеличивала концентрацию сил немцев. Он не верил в возможность нападения немцев на Россию». Майский открыто обвинил Идена в распространении «сенсационных заявлений» в прессе о неминуемом германо-советском конфликте. Такая деятельность, предупредил он Идена, «не будет понята его правительством». Человек чрезвычайно осторожный, тем не менее он бросил вызов Идену — потребовал немедленно указать источник и детали данных разведки37.

Необходимость действовать срочно не вызвала реакции у Идена и должно быть усилила подозрения Майского о провокации. Лишь поздно вечером в воскресенье 15 июня было окончательно санкционировано Черчиллем решение расстаться с важным доказательством, полученным от ультра. Майский поэтому был потрясен, когда его вызвали в Форин оффис в понедельник утром и представили бесстрастное и монотонное изложение Кадоганом «точных и конкретных» свидетельств, Майского обеспокоил не столько факт, что «этот огнедышащий поток смерти в любой момент должен был опуститься» на СССР, но скорее успокаивающее содержание его предыдущих сообщений. Поэтому он поспешил телеграфировать в Москву и отказаться от своих прежних оценок38.

Как известно из доклада Хрущева в 1956 г., Майский дополнил свою телеграмму от 18 июня новыми деталями о развертывании немецких войск, цитируя Криппса как человека «глубоко убежденного» в неизбежности вооруженного конфликта. 18 июня Криппс встретил Майского и его жену на завтраке. Kpиппс пожаловался Майскому, что коммюнике было оценено дипломатическим корпусом в Москве как «прямая личная атака на меня». Майский не пытался этого отрицать. По сравнению с их встречей несколькими днями раньше, после возвращения Криппса в Англию, Майский «казался гораздо менее уверенным, что войны не будет». Его запоздалая последняя попытка обеспечить британскую поддержку не была успешной. Очень небрежно Криппс высказал мнение, что «русские, не обладающие способностью четкой организации, сами нанесут себе поражение». Если учесть подозрения Советского Союза, что Великобритания попустительствует возможному нападению немцев, неудивительно, что результатом беседы посла с Криппсом был «полный упадок духа советского посла, который теперь казался очень угнетенным»39. То же самое впечатление было у редактора «The Times», который нашел Майского внезапно убежденным в немецком вторжении. 21 июня в субботу Крипс сообщил Майскому самые важные из последних данных ультра о том, что ожидалось на следующий день40.

Отношение британского правительства к развивающемуся кризису было центральным в оценке Кремля. Атмосфера отчаяния, которая царила в Кремле, твердая вера Сталина в провокацию, с одной стороны, и ультиматум Германии, предшествовавший нападению, — с другой, — все это мешало окружению Сталина, людям, обладающим развединформацией, таким, как Майский, представить ясную и четкую оценку положения. Поэтому оценки Майского между 10 и 15 июня подыгрывали мании Сталина о провокации, что отозвалось эхом в знаменитом коммюнике, и отвлекли его от реальной опасности, которая таилась в военной сфере.

В ночь с 13 на 14 июня, после публикации коммюнике, адмирал Н. Г. Кузнецов, главнокомандующий ВМФ, потерпел неудачу, пытаясь получить разрешение Сталина привести в боевую готовность флот. Кузнецов нашел, что Сталин, только что получивший информацию от Майского о реакции на отзыв Криппса, не исключал возможность нападения, но был одержим идеей, что Великобритания находилась в заговоре, чтобы вовлечь Россию в войну. Генерал Жуков, глава Генерального штаба, и нарком обороны маршал С. К. Тимошенко подошли с тем же, что вызвало соответствующую реакцию: «Вы предлагаете осуществить мобилизацию; привести войска в боевую готовность и двинуть их к западным границам? Это означает войну!»41.

Как теперь стало очевидным, целью коммюнике, опубликованного 14 июня, было предупредить провокацию. В нем недвусмысленно сообщалось, что никакого советско-британского соглашения нет, после чего, предполагала советская сторона, должно последовать подтверждение со стороны Великобритании, а со стороны Германии — отрицание своих воинственных намерений, возможно, и согласие Гитлера на переговоры. Однако коммюнике даже не было опубликовано в Берлине. Размышляя вместе со своими советниками над отсутствием реакции, Сталин ознакомился 16 июня с новой оценкой положения, сделанной Майским после беседы с Кадоганом. Последствия были быстрыми. Вечером 16 июня британский поверенный в делах приехал с визитом в Кремль, в первый раз после отъезда Криппса. Пытаясь свести до минимума действие коммюнике, ему сказали, что оно «лишь отметило факт и сделало это в осторожных выражениях». Было даже признано, что появление коммюнике подтолкнула реакция прессы на отзыв Криппса.

Во время завтрака 18 июня Криппс подчеркнул, что его возвращение в Москву будет «очень зависеть» от того, как советская сторона объяснит ссылки в коммюнике на его, Криппса, действия. Майский немедленно заверил его в «огромном личном уважении» к нему русских42. Через несколько часов Майский обратился к Идену с примирительным посланием, почти идентичным по содержанию тому, что было сказано в Москве. Оно ясно показывало связь между возвращением Криппса в Англию и коммюнике: «Действительно, это неопровержимый факт, что британская пресса, после возвращения сэра Стаффорда Криппса в Лондон, придала большую важность слухам, касающимся будто бы предстоящего нападения на СССР со стороны Германии, и особенно в связи с сообщением прессы, что в беседе с премьер-министром сэр Стаффорд выразил мнение, что война между СССР и Германией неизбежна в ближайшем будущем. В моем разговоре с вами 13 июня, то есть до того, как было опубликовано коммюнике ТАСС, я привлёк ваше внимание к этой неудачной газетной кампании, которая, к моему сожалению, велась, хотя во время нашего предыдущего разговора 5 июня вы намекнули, что хотели бы, чтобы пресса не слишком «спекулировала» на политике и позиции СССР в связи с возвращением сэра Стаффорда Криппса»43.

Еще более разоблачительной была внезапная активная деятельность в Кремле. Хотя свежая информация не исключала возможности провокации со стороны Великобритании, но вероятность войны она увеличивала, независимо от того, что происходило в Лондоне. Следовательно, прежде всего были предприняты попытки предотвратить провокацию. Это может объяснить ту чрезвычайную секретность, с которой войска были передвинуты к фронту. Лишь 18 и 19 июня были даны инструкции воздушным и наземным силам принять меры предосторожности. Прежние инструкции были отменены, и командирам Балтийского и Северного флотов было приказано привести свои команды в боевую готовность. 19 июня генералу Еременко было приказано передать командование на Дальнем Востоке и прибыть в Москву без промедления.

21 июня Сталин ясно признал неопределенность ситуации. Подобным же образом Молотов признался турецкому послу, что положение стало «запутанным и неопределенным». Жуков вспоминает, что Сталин метался между беспокойством и страхом развязать ненужную войну. По настоянию Генерального штаба он издал директиву № 1, указывая на возможность войны и выполнение необходимых мер обороны; боевые командиры также предупреждались против «любых провокационных действий, которые могут повлечь серьезные осложнения»44.

Наконец-то русские осознали величину опасности, перед которой они оказались. Предохранительные и скрытые военные действия сопровождались отчаянными дипломатическими усилиями, чтобы внушить немцам то, что не смогло сделать коммюнике. В воскресенье 22 июня была подана срочная личная жалоба Риббентропу на увеличение полетов немецких разведчиков над советской территорией. Еще более важными были инструкции советскому посольству в Берлине о готовности советской стороны приступить к переговорам45.

Сталин в своей патологической подозрительности, которая еще больше возросла после перелета Гесса и различных предупреждений Криппса и Черчилля, продолжая считать, что Великобритания молча согласится на войну, все-таки не исключал возможности, даже поздно утром 22 июня, что СССР запугивают, чтобы привести его к политическому подчинению. Как признался Молотов Криппсу 27 июня, никак не ожидалось, что война «начнется без всякого обсуждения или ультиматума»46. Все еще предполагалось, что Гитлер не начнет широкомасштабного наступления, если на это не будет смотреть сквозь пальцы британское правительство. Поэтому сохраняли силу прежние инструкции для воинских частей, полученные до того, как была понята политическая ситуация, — не открывать огня и избегать провокаций47.

Когда британский поверенный в делах нанес визит в Кремль рано утром 22 июня по своей собственной инициативе и без особых указаний, он нашел русских не только, как могло ожидаться «чрезвычайно нервными», но также и «чрезмерно осторожными»48. Точно так же Майский в Лондоне, до получения инструкций от своего правительства, задал ряд вопросов Идену, в которых была та же озабоченность: «Мог ли он заверить свое правительство, что наше положение и наша политика не изменились? Он был уверен, что Германия будет стремиться соединить наступательные действия на Россию с мирными акциями по отношению к западным державам. Могло ли Советское правительство быть уверенным, что наши военные усилия не ослабнут?»49.

В тот же самый день политбюро британской коммунистической партии до получения указаний из Москвы и до того, как услышала заверения Черчилля о помощи, выступило с заявлением, что гитлеровское нападение было «следствием тайных шагов, которые были предприняты за кулисами миссии Гесса»50. Подозрения советской стороны, что Великобритания не препятствовала нападению немцев, было выражено высокопоставленными членами советского посольства в Лондоне несколько раз, даже после речи Черчилля и обещания Идена о помощи. Если бы Черчилль и Иден были бы вынуждены уйти в отставку, настаивали они, то те, кто придет на их место, «заключат сепаратный мир с Германией за счет России»51. Не был удивлен и Криппс, встретившись со Сталиным впервые после вторжения и узнав, что тот продолжает опасаться возможного сепаратного мира. В конце концов, пишет он в своем дневнике, «мы старались вызвать у них опасения в прошлом, с тем, чтобы не дать им зайти слишком далеко с немцами»52. «Все полагали, — вспоминал Литвинов несколько месяцев спустя в Вашингтоне, — что британский флот шел на всех парах через Северное море для объединенного нападения вместе с Гитлером на Ленинград и Кронштадт»53.

Поэтому не вызывает удивления, что в переговорах с Великобританией на ранних этапах войны Сталин не стремился к открытию второго фронта, но целеустремленно искал соглашения, которое обязало бы обе стороны не вести переговоры о сепаратном мире54. Эти страхи оставались даже после германского вторжения. Во время встречи с Бивербруком в Москве в октябре 1941 г. Сталин «казался сильно заинтересованным Гессом. Сталин дал понять, что он думает, что Гесс приехал не по просьбе Гитлера, но с его ведома»55. Осенью 1942 г. Сталин даже требовал суда над Гессом, которого, как он боялся, британцы могли использовать как эмиссара при возможных сепаратных британо-германских переговорах. В течение всей войны Сталин продолжал придерживаться этой интерпретации дела, сообщая Черчиллю даже в 1944 г., что Гесс был вовлечен в совместный британо-германский крестовый поход против СССР, который «не удался» 56.

 

Примечания:

 

* Городецкий Габриэль — директор института Камминга по исследованию России и Восточной Европы, Тель-Авивский университет (Израиль). Автор книги «Миссия Стаффорда Криппса в Москве 1940-1945″ и других работ по истории международных отношений периода второй мировой войны.

1. MASTNY V. Russia’s Road to the Cold War. N. Y. 1979, ch. 1; BEAUMONT J. Comrades in Arms: British Aid to Russia 1941-1945. Lnd. 1980, ch. 1; ROSS G. The Foreign Office and the Kremlin. Cambridge. 1984, pp. 1-10.

2. Khrushchev Remembers. Boston. 1970, pp. 176-177; SALISBURY E. H. The Siege of Leningrad. Lnd. 1969, pp. 67-81.

3 GORODETSKY G. Stafford Cripps’ Mission to Moscow, 1940-1945. Cambridge. 1984, pp. 24-41.

4. ERICKSON J. The Road to Stalingrad. Lnd. 1975, pp. 77-80.

5. Public Record Office, Foreigen Office, Political (далее — FO), 371, 29461, № 6029/243/38.

6. См. GORODETSKY G. Churchill’s Warning to Stalin: A Reappraisal. — Historical Journal, 1986, 29(4).

7. Ibid.

8. FO, 371/29480, N1762/78/38.

9. FO, 371/29465, N1828/3/38.

10. Bodleian Library, Oxford, Lord Monckton’s Papers, Box 5, p. 49.

11. Webb Papers, Diary, 3. VII. 1940; York County Library, Halifax Papers, A. 7. 8. 4, Diary, 10. VII. 1940; Dalton Papers, Diary, 26. VII.1940.

12. FO, 371/24844: N6072/30/38, 30. VII. 1940.

13. В. Г. Трухановский не случайно назвал в своей книге главу, где говорилось о Гессе, «Англия делает выбор» («Внешняя политика Англии в период второй мировой войны, 1939-1945″. М. 1965); см. также: ГУС М. Тайная миссия Гесса. — Военно-исторический журнал, 1960, № 9.

14. The Diaries of Sir Alexander Cadogan. Lnd. 1971, pp. 175-180.

15. Khrushchev Remembers, p. 137; FO, 371/29501, N227/122/38.

16. Webb Papers, Diary, pp. 7079-7080.

17 Ibid.

18. MAISKY I. Memoirs of a Soviet Ambassador, the War, 1939-1943. Lnd. 1963, pp. 144-147.

19 ВОЛКОВ Ф. Д. Неудавшийся прыжок Рудольфа Гесса. — Новая и новейшая история, 1968, № 6, с. 116; см. также: DEAKIN F. W., STORRY G. R. The Case of Richard Sorge. Lnd. 1966, p. 226.

20. Cripps Papers, Diary, 13. V. 1941; FO, 371/29481, N2171/78/38, 13. V. 1941.

21. FO, 371/29481, N2466, 371/29482, N2787/78/38; The Diaries of Sir Alexander Cadogan, pp. 386-387.

22. FO, 371/29466, N2628/3/38.

23. FO, 371/29466, N2674/3/38.

24. London School of Economics, Beatrice Webb’s Papers. Diary, pp. 7103-7114. VI. 1941; Foreign Relations of the United States. Bd. 1, Washington, 1941, p.173.

25. WINNANT J. G. A Letter From Grosvenor Squaere: an Account of a Stewardship. Lnd. 1947, pp. 143-144.

26. LASH J. P. Roosevelt and Churchill, 1939-1941: the Partnership that Saved the West. Norton. 1976; Harper Papers. H. 22, f. 21. Harper to Henderson, 22 June 1941; DAWSON R. H. The Decision Aid Russia, 1941. Chapel Hill. 1959, pp. 60-61.

27. См. ВОЛКОВ Ф. Д. СССР — Англия. 1929-1945 гг. М. 1964, с. 343-344.

28. MAJSKY I. Op. cit., pp. 150 ff.

29. News Chronicle, 9. VI. 1941.

30. The Sunday Times, 8-9. VI. 1941.

31. FO, 371/29483, N2862/78/38.

32. FO, 418/87.

33. FO, 371/29483 N2887/78/38; 371/29325, W7499/53/50

34. The Diaries of Sir. Alexander Cadogah, p. 382.

35. FO, 371/29483, N2873/78/38. Отдел новостей Форин оффис сделал заключение после бесед с представителями ТАСС в Лондоне, что советское посольство подозревало британское правительство в распространении сообщений о скором конфликте, пытаясь тем самым втянуть Советское правительство в войну (см, N 2887/78/38).

36. FO, 371/29483 N2862/78/38.

37. FO, 371/29482 N2792/78/38; см. также: GORODETSKY G. Was Stalin Planning to Attack Hitler in June 1941? — RUSI, 131(2), 2. VI. 86.

38. FO, 371/29466, N30478/38. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, p. 388; MAISKY I. Op. cit., pp. 149, 161-165.

39. FO, 371 29466, N3099/3/38.

40. FO, 371 29484, N3047/78/38; The Times Archives — Доусон Галифаксу, 22 июня 1941 г.; 24 июня Галлахер, коммунист, член парламента, обнаружил, что перемена в оценке произошла 19 июня (Parl. Deb. НС, Bd. 372, col. 986).

41. ГОЛОВКО А. Г. Вместе с флотом. М. 1960, с. 14-20; ХАРЛАМОВ Н. М. Трудная миссия. М. 1983, гл. 3; КУЗНЕЦОВ Н. Г. Накануне. М. 1966, с. 324-340; ПАНТЕЛЕЕВ Ю. А. Морской фронт. М. 1965, с. 31-42; ВАЙНЕР Б. Северный флот в Великой Отечественной войне. М. 1964, с. 21-25; ЖУКОВ Г. К. Воспоминания и размышления. М. 1969, с. 232-234.

42. FO, 371 29483, N2898/78/38.

43. FO, 371 29466, N3099/3/38. Такая же ошибочная британская интерпретация отражена в FO, 371/29482, N2842 и 371/29483, N2891/78/38.

44. ERICKSON J. Op. cit., p. 96; FO, 371/29484, N3005, N3006/78/38.

45. БЕРЕЖКОВ В. Годы дипломатической службы. М. 1972, с. 60-64; SONTAG R. J., BEDDIE J. S. Nazi-Soviet Relations 1939-1941; Documents from the Archives of the German Foreign Office. Washington. 1975, pp. 353-356.

46. FO, 371/29466, N3232/3/38.

47. SELLA A. «Barbarossa»: Surprise Attack and Communication. — Journal of Contemporary History, 1978, 13(3).

48. FO, 371/29466, N3232/3/38; MAISKY I. Op. cit., pp. 156-157.

49. FO, 371/29560, N3056/3014/38.

50. Daily Express, 23. VI. 1941.

51. FO, 371/29466: N3180, 3489/3/38.

52. Cripps Papers. Diary, 9. VII. 1941. Эта навязчивая идея, владевшая Молотовым, видна из записей, сделанных советской стороной, его первых встреч с Криппсом 27 июня 1941 г. в Министерстве иностранных дел в Москве (Советско-английские отношения. Т. 1. М. 1984, с. 47-50).

53. The Library of Congress, Ambassador Davies Papers, Box 11; см. также: Halifax’s Papers, A. 7. 8. 9, Diary, 11. XII. 1941.

54. Коалиция: первые, трудные месяцы. Новые документы дипломатической хроники военных лет. — Новое время, 1987, № 1.

55. CAB, 65/20, WP (41)272, № 12.

56. CHURCHILL W. S. The Second World War. Bd. 3. Lnd. 1950, p. 49.

Либерея "Нового Геродота" © 2017 Все права защищены

Материалы на сайте размещены исключительно для ознакомления.

Все права на них принадлежат соответственно их владельцам.